Андрей Мельниченко предлагает спасти Россию. Но свобода людей начинается с распада империи

9 июля 2026 года The Economist опубликовал большое интервью с российским миллиардером Андреем Мельниченко, подготовленное примерно после 60 часов разговоров, а также его авторскую статью «Почему раздробленная Россия плоха для всего мира». В них один из крупнейших российских промышленников представил собственную программу послевоенного устройства России.

Внешне эта программа выглядит умеренной. Мельниченко предлагает не допустить унижения России, её полной международной изоляции, зависимости от Китая, превращения в закрытую военную крепость и распада на отдельные государства. Вместо этого он предлагает сохранить единую суверенную Россию, вернуть её в международную систему безопасности, восстановить экономические отношения с Европой, создать более предсказуемые условия для частной собственности и предоставить крупному бизнесу возможность участвовать в определении будущей государственной политики.

Коротко его предложение можно сформулировать следующим образом: Россия должна остаться единой, сохранить территорию, международный статус, промышленную систему и ядерное оружие, но управлять ею необходимо рациональнее. Государственная бюрократия должна отказаться от наиболее разрушительных методов, крупный бизнес должен получить политическое влияние, а Запад — признать Россию необходимым участником новой архитектуры безопасности.

Но за разговорами о мире, безопасности и привлекательной жизни скрывается значительно более конкретный интерес. Мельниченко предлагает не освободить людей от российской системы, а спасти эту систему от военного поражения, экономической деградации, внутреннего распада и полного поглощения собственности государством.

Он хочет сохранить не просто страну. Он хочет сохранить пространство, внутри которого возникли российские сверхсостояния, действуют крупные сырьевые корпорации и принимаются решения, определяющие судьбу миллионов людей без их участия.

 

Что на самом деле защищает Мельниченко

Главной ценностью в конструкции Мельниченко остаётся Россия как единое государство. Уже после сохранения России должны появиться экономическое развитие, безопасность, предсказуемость и более комфортная жизнь.

Последовательность имеет принципиальное значение.

Сначала предлагается сохранить государственную территорию, единый центр, международный суверенитет, промышленность и военную силу. Затем людям обещают улучшение условий жизни внутри уже сохранённой формы.

Но не рассматривается другой вариант: возможно, сама эта государственная форма является причиной того, что человек в ней постоянно оказывается подчинён территории, армии, спецслужбам и интересам центральной власти.

Мельниченко не начинает с вопроса о праве человека самостоятельно выбирать государственное устройство. Он не обсуждает право республик и регионов выйти из состава России. Он не предлагает передать финансовую, политическую и силовую власть от Москвы территориям. Он не ставит под сомнение право единого центра распоряжаться огромным пространством от Балтийского моря до Тихого океана.

Мельниченко предлагает сделать этот центр более разумным.

Вместо непредсказуемой персоналистской диктатуры может появиться система, в которой решения принимают чиновники, крупные предприниматели, технократы и представители силового аппарата. Она может быть экономически эффективнее путинской. Она может меньше конфликтовать с Европой, лучше защищать собственность и осторожнее использовать репрессии.

Но она не становится от этого демократией.

Человек по-прежнему не определяет форму системы. Форму системы определяют люди, уже владеющие капиталом, административными ресурсами и доступом к власти.

Поэтому проект Мельниченко — это не переход от диктатуры к свободе. Это предложение заменить личную диктатуру более рациональной олигархией.

 

Почему российский олигарх заговорил именно сейчас

До начала полномасштабной войны российская крупная собственность существовала одновременно в двух системах.

Россия была местом получения ресурсов, предприятий, государственных контрактов и сверхприбыли. Запад был местом хранения собственности, проживания семей, юридической защиты капиталов и личной безопасности.

Российские миллиардеры пользовались преимуществами централизованной и непрозрачной российской экономики, но значительную часть собственной жизни выносили за пределы государства, которое помогло им разбогатеть.

После 2022 года эта модель разрушилась. Западные санкции ограничили доступ к собственности и международной инфраструктуре. Одновременно российское государство начало активнее перераспределять частные активы, используя прокуратуру, суды и административное давление.

Мельниченко обнаружил, что ни огромное состояние, ни прежние связи не гарантируют безопасность собственности. The Economist описывал и попытку российской прокуратуры добиться конфискации связанных с ним активов.

Именно поэтому его выступление необходимо рассматривать не как нейтральный анализ общественных интересов, а как политическое предложение крупного собственника.

• Западу он говорит: не разрушайте Россию, потому что единое и рационально управляемое государство безопаснее неконтролируемого распада.
• Российской власти он говорит: не уничтожайте крупный частный капитал, потому что без предпринимателей, технологий и профессионального управления государство придёт к экономической катастрофе.

 

Себя и других крупнейших собственников он предлагает представить как силу, способную одновременно остановить крайности государственной диктатуры и сохранить Россию в её нынешних границах.

Это попытка заключить новую сделку.

Крупный бизнес признаёт необходимость сильной России, сохранения её территории и международной субъектности. В обмен государство предоставляет крупному капиталу защищённую собственность и участие в управлении.

В этой сделке снова отсутствует человек.

 

Почему распад особенно опасен для российского крупного капитала

В рассуждениях Андрея Мельниченко распад России представлен прежде всего как международная угроза. Он говорит о возможных конфликтах вокруг новых границ, борьбе за природные ресурсы, нарушении производственных связей и риске утраты единого контроля над ядерным арсеналом. Такие опасения нельзя полностью считать выдуманными: дезинтеграция крупного государства действительно потребует сложного разделения полномочий, собственности, долгов и инфраструктуры. Однако в позиции Мельниченко существует ещё один уровень, о котором он говорит значительно меньше. Распад России представляет непосредственную угрозу для той системы собственности, внутри которой возникло и существует его собственное состояние.

Крупнейшие российские капиталы формировались не просто на рынке и не в условиях независимых друг от друга региональных экономик. Они возникали внутри единого централизованного государства, в котором Москва контролировала правила приватизации, доступ к сырьевым активам, экспортную инфраструктуру, железнодорожные тарифы, энергетику, налогообложение и отношения бизнеса с силовыми структурами. Даже компании, чьи основные предприятия и месторождения находятся за тысячи километров от столицы, юридически, финансово и политически встроены в систему, управляемую из федерального центра.

Для крупного собственника такая конструкция создаёт очевидное преимущество. Ему не требуется отдельно договариваться с каждым регионом, на территории которого добывается сырьё, проходит железная дорога или расположен промышленный объект. Основные правила устанавливаются на федеральном уровне. Москва определяет налоговый режим, порядок пользования недрами, экспортную политику, тарифы естественных монополий и допустимый уровень самостоятельности региональных властей. Если местное общество требует пересмотреть распределение доходов или увеличить экологические выплаты, федеральный центр способен ограничить такие требования административно, финансово или политически.

Это не означает, что российские олигархи полностью контролируют Москву. При Путине зависимость изменилась в обратную сторону: теперь государство может само отобрать активы, изменить правила или заставить собственника финансировать нужные власти проекты. Но даже в этой системе крупный капитал продолжает существовать в пределах одного политического поля. Его безопасность зависит от отношений с единым центром, а не от согласия десятков самостоятельных территорий.

Распад России разрушит эту конструкцию. На месте одного государства могут возникнуть несколько стран, каждая из которых получит собственное правительство, парламент, налоговую систему, суды, природоохранное законодательство и представление о допустимом распределении доходов. Предприятие, которое сегодня является частью одной российской корпорации, после изменения границ может оказаться на территории нового государства. Железнодорожный маршрут к экспортному порту может пересекать несколько юрисдикций. Месторождение, перерабатывающий завод и экспортный терминал могут оказаться разделены государственными границами.

Для корпораций это означает не только дополнительные расходы и усложнение логистики. Главное изменение будет политическим: прежние права собственности перестанут восприниматься как безусловные.

Новые государства неизбежно начнут пересматривать отношения между территорией, ресурсами и собственниками. Возникнет вопрос, почему доходы от добычи угля, газа, металлов или удобрений десятилетиями концентрировались у компаний, управляемых из Москвы, тогда как регионы добычи получали лишь ограниченную часть налогов и не могли самостоятельно определять условия эксплуатации своих ресурсов. Местные власти могут потребовать большей доли доходов, изменения налоговых ставок, создания государственных долей в сырьевых предприятиях или заключения новых лицензионных соглашений.

Отдельным предметом пересмотра станет происхождение собственности. Значительная часть крупнейших российских активов была приватизирована в 1990-е и 2000-е годы в условиях слабых институтов, непрозрачных сделок, политического покровительства и неравного доступа к государственному имуществу. Пока существует Российская Федерация, юридическая непрерывность государства защищает результаты этой приватизации. Даже если отдельные сделки вызывают общественные сомнения, собственник может ссылаться на российские законы, решения российских судов и официальное признание своих прав.

После появления новых государств такая непрерывность уже не будет очевидной. Их парламенты и суды могут поставить вопрос о том, обязаны ли они автоматически признавать все решения бывшей федеральной власти. Они могут начать проверку приватизационных сделок, лицензий на недропользование, налоговых льгот и передачи инфраструктурных объектов. В некоторых случаях собственность будет сохранена. В других могут быть потребованы дополнительные выплаты, государственное участие или даже возврат отдельных активов.

Не менее важным станет экологический вопрос. Многие добывающие и промышленные регионы России несут значительные последствия эксплуатации природных ресурсов: загрязнение воздуха и воды, разрушение почвы, накопление отходов, ухудшение здоровья населения и зависимость местной экономики от одного работодателя. В централизованной системе экологические претензии часто уступают интересам крупных компаний и федерального бюджета. Новые государства могут установить значительно более жёсткие требования к восстановлению территорий и компенсации накопленного ущерба.

Таким образом, распад России создаёт для крупного капитала не только риск потери части рынка. Он означает потерю единого правового и политического пространства, которое позволяло управлять активами по общим правилам и решать основные вопросы через отношения с Москвой.

Особенно уязвимыми окажутся компании, бизнес которых зависит от длинных производственных цепочек. Предприятия Мельниченко связаны с добычей угля, производством удобрений, энергетикой, железнодорожными перевозками и экспортом через морские порты. Такая модель эффективна именно потому, что все её части находятся внутри одного государства или подчиняются согласованным федеральным правилам. После дезинтеграции каждое звено может оказаться объектом отдельного налогообложения, государственного регулирования и политического торга.

Новые страны также могут по-разному относиться к западным санкциям и международным требованиям. Одни будут стремиться быстро интегрироваться в европейскую экономическую систему и дистанцироваться от прежних российских владельцев. Другие постараются сохранить существующие предприятия и рабочие места, но потребуют изменения структуры собственности. Третьи могут использовать активы как инструмент внутренней политики и национализировать их. У Мельниченко и других крупных собственников больше не будет одного центра, способного гарантировать единые условия на всём пространстве бывшей России.

Именно поэтому его защита территориальной целостности нельзя объяснять только заботой о глобальной безопасности. Сохранение единой России одновременно сохраняет экономическую карту, на которой построен российский крупный капитал. Оно сохраняет общую инфраструктуру, признание старых прав собственности, единый рынок и возможность вести переговоры с одной государственной властью.

Это не означает, что каждый крупный предприниматель сознательно стремится сохранить диктатуру. Для бизнеса предсказуемое государство, защищённая собственность и единый рынок действительно являются рациональными интересами. Но интерес собственника не следует автоматически выдавать за интерес общества.

Для владельца корпорации распад означает правовую неопределённость, пересмотр активов и необходимость договариваться с несколькими государствами. Для жителей ресурсного региона тот же процесс может означать возможность впервые самостоятельно определить, кому принадлежат местные природные богатства, какую долю доходов должен получать регион и какие обязательства компания несёт перед населением.

Именно здесь интерес Мельниченко расходится с интересом людей.

Он предлагает сохранить единство государства, потому что в едином государстве сохраняется привычная структура собственности. Региональные общества получают обещание более эффективного управления, но не право пересмотреть отношения, сложившиеся между территорией, ресурсами и собственниками.

Поэтому страх российского крупного капитала перед распадом имеет вполне материальное основание. Речь идёт не только о нестабильности и границах. Речь идёт о том, что вместе с Российской Федерацией может исчезнуть политическая и правовая система, которая превратила контроль над природными ресурсами огромных территорий в частные состояния нескольких десятков людей.

 

Почему проблема России не заканчивается на Путине

Объяснить российскую катастрофу личностью Владимира Путина политически удобно. Если причиной войны, репрессий и внешней агрессии является один человек, то после его ухода достаточно заменить руководство, провести выборы, освободить политических заключённых, смягчить внешнюю политику и постепенно вернуть страну к нормальной жизни. При таком подходе сама Россия сохраняется почти без изменений, а ответственность за произошедшее возлагается на узкий круг людей, временно захвативших государство.

Но Путин не создал российскую имперскую систему. Он получил государство, уже приспособленное к концентрации власти, и последовательно устранил оставшиеся ограничения, мешавшие использовать его возможности в полном объёме.

К моменту его прихода Россия уже представляла собой территориально огромную, политически неоднородную и экономически неравномерную страну, управление которой было сосредоточено в одном центре. Федеральное устройство существовало формально, но самостоятельность регионов зависела не от защищённых конституционных полномочий, а от соотношения сил между Москвой и местными элитами. Большая часть финансовых ресурсов, внешняя политика, армия, спецслужбы, прокуратура, основные суды и общенациональные средства массовой информации контролировались федеральной властью.

Такая конструкция изначально создавала условия для авторитарного восстановления. Любой руководитель, получивший контроль над Москвой, одновременно получал возможность воздействовать на всю страну через бюджетные трансферты, силовые структуры, федеральное законодательство и назначаемую административную вертикаль. Для установления личной власти не требовалось создавать государственный механизм с нуля. Достаточно было подчинить уже существующие центральные институты и постепенно устранить региональные, политические и общественные противовесы.

Именно это сделал Путин. Он не изобрёл зависимость регионов от федерального бюджета, но сделал её инструментом политического подчинения. Он не создал российские спецслужбы, но превратил их в основу режима. Он не придумал представление о государственной территории как о безусловной ценности, но сделал страх перед распадом одним из главных оправданий централизации. Он не создал привычку ставить интересы государства выше прав человека, но довёл эту логику до войны, массовых репрессий и фактического уничтожения политической конкуренции.

Поэтому после ухода Путина недостаточно заменить президента и изменить официальную риторику. Если сохранить прежнее устройство государства, следующий руководитель получит те же инструменты: централизованный бюджет, зависимые регионы, единую систему спецслужб, подчинённую прокуратуру, управляемые суды, федеральный контроль над телевидением и возможность использовать армию без реального общественного контроля.

Первое время новый режим может выглядеть значительно мягче. Он может освободить заключённых, разрешить часть независимых медиа, восстановить отношения с Европой и провести ограниченные политические реформы. В обществе это будет восприниматься как возвращение свободы. Но государственный механизм, способный эту свободу отменить, останется практически неприкосновенным.

Затем неизбежно возникнет кризис. Один из регионов потребует большей налоговой самостоятельности. Национальная республика поставит вопрос о расширении политических полномочий. Ресурсная территория потребует оставить большую часть доходов внутри региона. Может возникнуть спор о собственности, языке, границах или праве на выход из состава государства.

В этот момент даже относительно либеральное правительство столкнётся с выбором: признать право территории самостоятельно определять своё будущее или сохранить целостность России силой. Если сохранение государства заранее объявлено высшей ценностью, центральная власть снова начнёт ограничивать свободы. Сначала под предлогом временной стабилизации будут усилены спецслужбы и ограничена региональная политика. Затем появятся запреты на партии и организации, обвинённые в сепаратизме. После этого давление распространится на журналистов, активистов и политических противников.

Так авторитаризм может вернуться не потому, что к власти обязательно придёт новый Путин, а потому, что сама государственная конструкция будет подталкивать любого руководителя к централизации. Для удержания огромной территории, состоящей из регионов с различными интересами, ресурсами и идентичностями, Москва снова будет использовать финансовую зависимость, административное давление и силовой аппарат.

Размер государства сам по себе не создаёт диктатуру. Большие страны могут быть демократическими, если их регионы обладают защищёнными полномочиями, суды независимы, силовые структуры контролируются обществом, а право территорий на самостоятельное политическое решение не рассматривается как государственное преступление. Проблема России заключается не только в размере, а в сочетании огромной территории с имперским центром, который не признаёт за её частями полноценной политической субъектности.

Российская система требует от регионов подчинения, но называет это федерацией. Она концентрирует деньги в Москве, а затем представляет их возвращение территориям как помощь федерального центра. Она лишает местные общества возможности контролировать силовые структуры, а затем утверждает, что единое управление необходимо ради безопасности. Она запрещает обсуждать выход из состава государства, а само существование страны объявляет выражением свободного единства её народов.

В таких условиях смена руководителя способна изменить степень насилия, но не устраняет причину его возвращения.

Чтобы свобода стала устойчивой, недостаточно провести выборы в Москве. Необходимо лишить московский центр возможности отменить их результат для всей страны. Недостаточно заменить руководство спецслужб. Необходимо разделить силовую власть и подчинить её самостоятельным обществам. Недостаточно предоставить регионам больше денег. Необходимо признать их право самим определять налоги, законы и политическую форму своего существования.

Пока Россия сохраняется как единое имперское пространство, любая демократизация остаётся обратимой. Центральная власть может временно отказаться от части полномочий, но в момент кризиса снова потребует вернуть их ради сохранения территории.

Поэтому проблема России не сводится к Путину. Путин является наиболее разрушительным продуктом системы, но не её единственной возможной формой. После него может появиться более образованный, менее агрессивный и внешне либеральный руководитель. Однако, получив тот же централизованный аппарат и обязанность удерживать ту же империю, он со временем окажется перед теми же политическими соблазнами.

Пока сохраняется единый московский центр, обладающий исключительным правом распоряжаться регионами, деньгами и силой, сохраняется и механизм восстановления диктатуры.

• Устранить необходимо не только правителя.
• Необходимо устранить саму конструкцию власти, которая позволяет одному правителю подчинить миллионы людей и десятки территорий.

 

Российский суверенитет не является свободой человека

Чей суверенитет предлагает сохранить Мельниченко

Одним из центральных понятий в рассуждениях Андрея Мельниченко становится суверенитет России. Он исходит из того, что страна должна сохранить способность самостоятельно определять внешнюю политику, внутреннее устройство, экономическую модель и отношения с другими государствами. Любое существенное ограничение этой самостоятельности он рассматривает как угрозу не только России, но и международной стабильности.

На первый взгляд такая позиция выглядит логичной. Суверенитет действительно является основой международного порядка: государство не должно находиться под прямым управлением другой страны, а его политические решения не должны диктоваться извне.

Но в случае России возникает принципиальный вопрос: кому именно принадлежит этот суверенитет?

Одним из центральных понятий в рассуждениях Андрея Мельниченко становится суверенитет России. Под ним он понимает способность государства самостоятельно определять внутреннее устройство, экономическую политику, военную стратегию и отношения с другими странами. С этой точки зрения любое серьёзное ограничение возможностей Москвы воспринимается как попытка лишить Россию политической субъектности и превратить её в зависимую территорию, решения за которую будут принимать извне.

Такое понимание суверенитета соответствует обычной логике международных отношений, но не отвечает на главный вопрос: кто именно внутри государства получает право принимать эти самостоятельные решения. Независимость страны от внешнего управления ещё не означает, что её жители свободно определяют государственную политику. В российской системе суверенитет принадлежит не обществу и не совокупности регионов, а центральной власти, которая выступает от имени всей страны и практически не ограничена снизу.

Москва требует от других государств признания российских границ, военных интересов и права самостоятельно выбирать внешнеполитический курс. Одновременно федеральный центр не признаёт сопоставимого права за территориями, входящими в состав России. Татарстан, Башкортостан, Саха, Бурятия, Карелия, Чечня, Калининградская область, регионы Сибири и Дальнего Востока не могут самостоятельно пересмотреть характер отношений с Москвой, изменить объём переданных центру полномочий или поставить вопрос о создании собственного государства.

Даже публичное обсуждение выхода региона из состава России рассматривается не как допустимая политическая позиция, а как угроза территориальной целостности. Это означает, что право на самоопределение признаётся только за Россией как единым государством, но не за обществами, которые это государство объединяет. Федеральный центр может требовать свободы от внешнего вмешательства, тогда как территории не могут потребовать свободы от вмешательства самого федерального центра.

Такое устройство нельзя считать системой добровольно согласованных полномочий. В настоящей федерации центральная и региональная власть обладают собственными защищёнными компетенциями, а их отношения регулируются не политической волей столицы, а устойчивыми правовыми механизмами. В России пределы региональной самостоятельности фактически определяются Москвой. Федеральная власть контролирует основные финансовые потоки, силовые структуры, общегосударственное законодательство и значительную часть кадровой политики регионов. Если интересы территории вступают в конфликт с интересами центра, у региона почти нет самостоятельных инструментов защиты.

Поэтому российский суверенитет устроен как вертикаль. На её вершине находится федеральная власть, обладающая правом говорить от имени всей страны. Ниже находятся регионы, чья самостоятельность ограничена решениями центра. Ещё ниже располагается человек, который практически не контролирует ни федеральную, ни региональную систему власти.

В такой конструкции независимость государства от внешнего мира может сочетаться с полной политической зависимостью его населения. Россия способна самостоятельно принимать международные решения, содержать армию, контролировать природные ресурсы и проводить собственную внешнюю политику, но это ничего не говорит о способности граждан менять власть, влиять на бюджет, контролировать силовые органы или определять форму государства.

Для человека значение имеет не только то, подчиняется ли его страна другим государствам. Не менее важно, подчиняется ли само государство воле общества. Если центральная власть не зависит от реального выбора граждан, усиление государственного суверенитета расширяет прежде всего возможности этой власти. Она получает больше свободы от внешних ограничений, но человек при этом не получает больше свободы от государства.

Именно поэтому понятие суверенитета стало удобным инструментом российской элиты. Под его защитой можно объединить интересы власти, силового аппарата и крупного капитала. Государство сохраняет контроль над территорией, ресурсами, армией и международной политикой. Связанные с ним политические и экономические группы сохраняют доступ к собственности, влиянию и распределению финансовых потоков. При этом самостоятельность регионов и граждан может оставаться минимальной.

Предложения Мельниченко полностью укладываются в эту логику. Он говорит о необходимости сохранить Россию как самостоятельный центр силы, но не предлагает изменить распределение суверенитета внутри неё. В его программе нет права регионов самостоятельно выбирать государственную форму, нет возможности пересмотреть отношения с Москвой и нет механизма, позволяющего территориям отказаться от решений федерального центра. Суверенитет по-прежнему принадлежит России как единому государству, а практически — тем, кто контролирует центральные институты.

Это особенно важно с учётом того, как понятие суверенитета использовалось российской властью в последние десятилетия. Под предлогом защиты страны от внешнего влияния ограничивалась деятельность независимых организаций, преследовались политические противники, сокращалась свобода средств массовой информации и уничтожались остатки региональной политической самостоятельности. Любая неподконтрольная государству активность могла быть представлена как результат иностранного вмешательства.

Одновременно Москва требовала уважать российский внешнеполитический выбор, но не признавала такого же права за соседними государствами. Украина, Грузия и другие страны могли считаться суверенными лишь до тех пор, пока их решения не противоречили интересам России. Как только они стремились выйти из российского пространства влияния, Москва начинала рассматривать их выбор как угрозу собственной безопасности.

В результате возникает односторонняя модель. Россия требует, чтобы другие страны не вмешивались в её дела, но сама считает допустимым ограничивать выбор соседей. Федеральный центр требует свободы от внешнего давления, но не предоставляет такой свободы собственным регионам. Государство заявляет о праве самостоятельно определять будущее, но не признаёт этого права за отдельными обществами и людьми.

Поэтому разговор о сохранении российского суверенитета нельзя отделять от вопроса о его реальном носителе. Если суверенитет принадлежит московскому центру, то его сохранение означает сохранение власти Москвы над регионами и населением. Если же исходить из того, что источником власти являются люди, тогда они должны иметь возможность менять не только руководителей, но и саму форму государства, в котором живут.

В таком случае региональные общества должны обладать правом самостоятельно определять объём полномочий центра, распоряжаться значительной частью собственных ресурсов и решать, сохранять ли существующие отношения с Москвой. Без этого суверенитет остаётся не правом людей управлять своей жизнью, а правом центрального государства управлять людьми.

Мельниченко защищает самостоятельность России во внешнем мире, но не объясняет, почему эта самостоятельность должна принадлежать именно единому московскому центру. Он требует признать право России определять собственное будущее, но не распространяет это право на территории и общества, из которых Россия состоит.

Поэтому его предложение о сохранении суверенитета фактически означает сохранение нынешнего распределения власти. Россия остаётся самостоятельной по отношению к другим государствам, а регионы и люди остаются зависимыми по отношению к Москве.

 

Почему Мельниченко считает необходимым сохранить российское ядерное оружие

Особенно показательно место, которое ядерное оружие занимает в рассуждениях Андрея Мельниченко. Рассматривая возможный распад России, он предупреждает, что исчезновение единого государства может привести к борьбе за контроль над ядерным арсеналом, военной инфраструктурой, природными ресурсами и новыми границами. Из этой логики следует, что сохранение Москвы как единственного центра управления ядерными силами представляется ему более безопасным вариантом, чем появление нескольких государств на территории нынешней Российской Федерации.

Опасность неконтролируемого раздела ядерного арсенала действительно существует. Распад государства, обладающего тысячами боеголовок, средствами их доставки, предприятиями ядерного комплекса и огромными запасами расщепляющихся материалов, потребовал бы чрезвычайно сложной международной операции. Однако из наличия этой проблемы совершенно не следует, что единственным решением должно стать сохранение ядерного оружия за следующим правительством в Москве.

Мельниченко фактически предлагает сохранить прежнюю конструкцию: единая Россия продолжает владеть ядерным арсеналом, но управляет им уже более рациональная, предсказуемая и договороспособная власть. При этом он не объясняет, почему государство, использовавшее ядерный шантаж для прикрытия захватнической войны, должно автоматически сохранить полный набор возможностей ядерной сверхдержавы после завершения этой войны.

Российское ядерное оружие уже давно выполняет не только оборонительную функцию. Оно стало политическим инструментом, позволившим Москве вести обычную войну против более слабого государства и одновременно сдерживать возможное вмешательство стран, способных остановить агрессию. Российское руководство угрожало эскалацией не потому, что Россия подверглась нападению со стороны ядерной державы, а потому, что стремилось ограничить объём помощи Украине и повысить цену любого внешнего вмешательства.

В этом смысле ядерное сдерживание использовалось в наступательных целях. Ядерный арсенал защищал не территорию России от вторжения, а свободу российской власти вести войну за пределами собственных международно признанных границ. Именно наличие такого арсенала позволяло Кремлю рассчитывать, что другие государства будут вынуждены постоянно учитывать риск эскалации и потому не смогут использовать все доступные средства для защиты Украины.

После этого нельзя исходить из предположения, что проблема заключается только в личности Путина. Нет оснований считать, что передача тех же вооружений следующему московскому правительству автоматически устранит угрозу. Новый режим может быть мягче, рациональнее и заинтересованнее в сотрудничестве с Европой. Но сохранённый ядерный арсенал останется инструментом давления, который при очередном политическом кризисе снова сможет использоваться для защиты внешней агрессии или принуждения соседних государств.

Вопрос должен ставиться иначе. Не почему опасно потерять единый контроль Москвы над ядерным оружием, а почему Москва вообще должна сохранить это оружие после того, как российское государство использовало его как прикрытие для разрушения Украины и угрозу всему европейскому порядку безопасности.

Сохранение российского ядерного статуса часто преподносится как условие стабильности. Но для соседних стран именно существование огромного арсенала в руках российского государства стало источником постоянной нестабильности. Россия получила возможность совмещать обычную агрессию с угрозой катастрофической эскалации. В результате безопасность Москвы фактически была поставлена выше безопасности всех государств, находящихся рядом с ней.

Поэтому распад России не должен сопровождаться механическим разделом ядерного оружия между новыми государствами. Ни одна новая страна не должна автоматически получать боеголовки, ракеты, стратегические бомбардировщики или объекты ядерного комплекса только потому, что они оказались на её территории. Такое наследование действительно создало бы угрозу распространения ядерного оружия и усилило бы риск конфликтов между государствами-преемниками.

Альтернативой должно стать международно контролируемое разоружение. Ядерные объекты, боеголовки, носители и расщепляющиеся материалы необходимо поставить под совместный контроль международной коалиции с участием европейских государств, США, профильных международных организаций и законных представителей новых государств. После инвентаризации должен начаться проверяемый процесс вывода вооружений из эксплуатации, демонтажа носителей и уничтожения либо безопасной переработки ядерных материалов.

Такая операция была бы технически сложной, дорогой и длительной. Но сложность задачи не является аргументом в пользу сохранения угрозы. После распада Советского Союза мир уже сталкивался с необходимостью определить судьбу ядерного оружия, оказавшегося на территории нескольких новых государств. Украина, Беларусь и Казахстан отказались от размещённого у них советского арсенала и стали неядерными государствами.

Позднейшее нарушение Россией обязательств перед Украиной показало слабость системы, основанной только на политических заверениях. Поэтому в будущем недостаточно будет потребовать от новых государств отказаться от ядерного оружия в обмен на очередные обещания безопасности. Потребуются реальные международные гарантии, постоянное военное присутствие союзников там, где оно необходимо, договорные механизмы коллективной защиты и автоматические последствия за нарушение соглашений.

Однако предательство Россией прежних гарантий не доказывает, что российский ядерный арсенал необходимо сохранить. Напротив, оно доказывает, что нельзя снова передавать такой объём военной силы одному московскому центру в надежде, что следующий правитель окажется ответственнее предыдущего.

Ядерное оружие в этом случае должно рассматриваться не как неприкосновенное наследство России, а как часть имущества государства-агрессора, судьба которого определяется вместе с его долгами и международными обязательствами. Российский арсенал обладает огромной материальной стоимостью. Его демонтаж, переработка ядерных материалов, выкуп отдельных компонентов и финансирование безопасной утилизации могут быть включены в общую систему расчётов с государствами, которым Россия причинила ущерб.

Международное сообщество было бы заинтересовано в том, чтобы выкупить и вывести из эксплуатации российское ядерное оружие, поскольку такое решение одновременно уменьшает глобальную угрозу и создаёт источник покрытия российских обязательств. Соответствующие суммы могли бы засчитываться не в пользу российского государства или его прежних владельцев, а непосредственно в счёт долгов и репараций.

В первую очередь речь должна идти о долге перед Украиной. Россия уничтожила украинские города, инфраструктуру, предприятия, энергетику и человеческий капитал, поэтому стоимость передаваемых под международный контроль ядерных материалов, носителей, объектов и связанной инфраструктуры должна уменьшать не российские внутренние обязательства, а сумму, которую Россия и её государства-преемники обязаны выплатить Украине.

Позднее этот механизм должен быть расширен на все признанные международные долги России: компенсации другим пострадавшим государствам, требования частных лиц и компаний, экологический ущерб, расходы на разминирование, восстановление безопасности и другие обязательства, установленные международными решениями.

Таким образом, ядерное оружие не должно оставаться символом сохранённого российского величия. Оно должно стать частью расчёта за последствия российской политики. Вместо того чтобы передавать арсенал следующему правительству в Москве, его необходимо постепенно изъять, демонтировать и зачесть его стоимость в счёт долгов государства, которое использовало ядерную угрозу как прикрытие для войны.

Мельниченко говорит о будущем России, но умалчивает о её долгах перед другими странами

Вторая принципиальная проблема проекта Андрея Мельниченко заключается в самой постановке вопроса. Он рассуждает о послевоенном будущем России так, будто основной задачей международного сообщества станет обеспечение её безопасности, сохранение государственной целостности и возвращение страны в мировую экономику. Его интересует, как не допустить зависимости России от Китая, как предотвратить внутренний распад, как сохранить её суверенитет и каким образом встроить Москву в новую европейскую архитектуру безопасности.

Но прежде чем обсуждать гарантии для будущей России, необходимо определить, каким образом она будет отвечать за уже причинённый ущерб. Послевоенное устройство нельзя начинать с защиты государства-агрессора от последствий его собственных действий. Оно должно начинаться с восстановления прав тех стран и людей, которые пострадали от российской и советской политики.

Самым крупным и неотложным обязательством является долг перед Украиной. Россия уничтожила жилые дома, предприятия, электростанции, железные дороги, порты, мосты, больницы, школы и сельскохозяйственную инфраструктуру. Однако физическое разрушение объектов составляет только часть ущерба. Война привела к гибели и ранениям людей, массовому перемещению населения, потере рабочих мест, остановке производств, сокращению государственных доходов, разрушению системы образования и долгосрочному ухудшению демографического и экономического потенциала Украины.

По совместной оценке правительства Украины, Всемирного банка, Европейской комиссии и ООН, на 31 декабря 2025 года непосредственный физический ущерб уже превысил 195 миллиардов долларов, экономические потери достигли примерно 667 миллиардов долларов, а потребности восстановления и реконструкции на ближайшие десять лет оценивались почти в 588 миллиардов долларов. Эти расчёты охватывают только определённый период войны и не являются окончательной суммой российской ответственности.

К расходам на восстановление необходимо добавить индивидуальные требования граждан и компаний, компенсации за утраченное имущество, смерть, ранения и инвалидность, расходы на медицинскую и психологическую помощь, разминирование, экологическое восстановление, возвращение вынужденных переселенцев, утраченные доходы и дополнительные затраты Украины на обеспечение безопасности после войны. Поэтому окончательный объём российских обязательств действительно может измеряться не сотнями миллиардов, а триллионами евро. Однако точная сумма должна определяться не политическим лозунгом, а полноценной международной системой оценки ущерба.

Такая система уже формируется. Генеральная Ассамблея ООН признала необходимость привлечения России к правовым последствиям её международно-противоправных действий, включая возмещение ущерба, и рекомендовала создать международный компенсационный механизм. Совет Европы учредил Реестр ущерба для Украины, а затем начал формирование Международной комиссии по рассмотрению требований, которая должна оценивать поданные заявления и определять причитающиеся суммы компенсаций. К июню 2026 года в Реестр было подано уже более 165 тысяч требований.

Это означает, что выплаты Украине нельзя рассматривать как добровольную помощь будущего российского правительства. Речь идёт об обязательстве государства, совершившего агрессию. Источниками выплат должны стать российская государственная собственность, замороженные внешние активы, экспортные доходы, будущие налоговые поступления, доходы от государственных предприятий и часть стоимости имущества, переданного государствам-преемникам в случае распада России.

Мельниченко предлагает восстановить предсказуемость для российского капитала и постепенно вернуть Россию в международную экономику. Но невозможно сначала защитить собственность российских миллиардеров, снять ограничения с экспорта и предоставить Москве новые гарантии безопасности, а затем оставить восстановление Украины европейским и украинским налогоплательщикам. Возвращение на международные рынки должно быть напрямую связано с признанием долга и выполнением установленного графика выплат.

Россия не может сохранить основные сырьевые активы, ядерный статус, международное влияние и возможность получать доходы от торговли, одновременно объявив разрушение Украины завершённым историческим эпизодом. Значительная часть будущих российских доходов должна направляться не на восстановление военной мощи и не на возвращение прежнего уровня потребления российской элиты, а на компенсацию ущерба, причинённого войной.

Однако Украина — не единственная страна, перед которой у России существуют обязательства.

Грузия также должна занимать отдельное место в любой системе расчётов с Россией. После войны 2008 года Россия сохранила военное и политическое присутствие в Абхазии и Южной Осетии. Европейский суд по правам человека установил, что после прекращения активной фазы боевых действий Россия осуществляла эффективный контроль над этими территориями и несла ответственность за многочисленные нарушения прав человека.

Ответственность перед Грузией уже не является только политическим требованием. В 2023 году Европейский суд присудил компенсацию пострадавшим в связи с нарушениями после войны 2008 года, а в октябре 2025 года постановил выплатить ещё более 253 миллионов евро в связи с системными нарушениями, вызванными установлением и укреплением разделительных линий вокруг Абхазии и Южной Осетии. Эта сумма касается конкретных нарушений прав более чем 29 тысяч человек и не является полной оценкой всего ущерба от войны, оккупации, потери имущества и многолетнего ограничения экономической деятельности.

Поэтому будущий расчёт с Грузией должен включать не только уже вынесенные судебные решения. Потребуется отдельная оценка уничтоженной и утраченной собственности, вынужденного перемещения населения, ущерба экономике, ограничения доступа к землям и последствий длительного российского контроля. Вывод войск и прекращение оккупации также не могут заменять компенсацию: прекращение нарушения не отменяет обязанность возместить последствия уже совершённых действий.

Аналогичный вопрос существует в отношении Молдовы. Европейский суд по правам человека неоднократно устанавливал, что Россия осуществляла эффективный контроль над приднестровским режимом благодаря военной, экономической и политической поддержке. Следовательно, прекращение российского присутствия в Приднестровье также должно сопровождаться рассмотрением требований Молдовы и пострадавших граждан, а не только выводом российских сил.

Но общий счёт России не ограничивается действиями Российской Федерации после 1991 года. Москва официально продолжила членство СССР в ООН, включая постоянное место в Совете Безопасности, и сохранила значительную часть советских международных прав, активов, военной инфраструктуры и политического статуса. В декабре 1991 года Борис Ельцин уведомил ООН, что членство Советского Союза во всех органах организации продолжается Российской Федерацией.

Именно поэтому Россия не может выборочно использовать советское наследство. Нельзя считать себя продолжателем СССР там, где речь идёт о месте в Совете Безопасности, дипломатической собственности, ядерном арсенале и статусе великой державы, но объявлять себя совершенно новым государством, когда обсуждается ответственность за советскую агрессию, оккупации, депортации и конфискации.

Это не означает, что все исторические требования автоматически превращаются в готовые и бесспорные юридические долги современной России. Международное право о правопреемстве в отношении ответственности за давние противоправные действия остаётся сложным, а часть послевоенных вопросов регулировалась договорами, заключёнными в совершенно иных политических условиях. Поэтому каждое требование должно рассматриваться отдельно: с учётом действовавшего права, заключённых соглашений, продолжительности нарушения, характера ущерба и возможных сроков предъявления претензий.

Но отсутствие автоматического решения не означает отсутствия самой ответственности.

Латвия, Литва и Эстония десятилетиями находились под советской оккупацией и аннексией, законность которой не признавалась рядом западных государств. Европейский парламент ещё в 1983 году осудил советскую оккупацию стран Балтии, а позднее европейские и американские официальные документы продолжили определять включение этих государств в СССР как незаконную оккупацию и аннексию.

Ущерб в данном случае заключается не только в утраченной государственной независимости. Он включает конфискованную собственность, насильственную перестройку экономики, депортации, политические репрессии, уничтожение институтов, демографические изменения и использование территории в интересах советского центра. Поэтому страны Балтии имеют основания ставить вопрос об отдельном международном механизме оценки ущерба, а Россия как государство, присвоившее основные права и активы СССР, не может просто отказаться от участия в таком разбирательстве.

Финляндия также не должна исчезать из этой картины. В 1939 году Советский Союз напал на Финляндию, после чего был исключён из Лиги Наций. В результате войны Финляндия потеряла территории, сотни тысяч людей были вынуждены покинуть свои дома, а экономический и человеческий ущерб лёг на государство, подвергшееся нападению.

Послевоенные договоры изменили границы и закрепили определённый политический результат, поэтому современное юридическое требование Финляндии не может быть объявлено существующим автоматически. Но это не отменяет вопроса исторической ответственности СССР и его российского продолжателя. Если после распада России будет создан общий международный процесс оценки советского имперского наследства, Финляндия должна иметь возможность представить требования, связанные с советской агрессией, территориальными потерями, перемещением населения и конфискацией собственности.

Такая же логика относится к другим государствам Центральной и Восточной Европы, пережившим советскую оккупацию, военное вмешательство или принудительное ограничение суверенитета. Речь может идти о Польше, где Советский Союз участвовал в разделе территории в 1939 году и несёт ответственность за массовые репрессии; о Венгрии, где советские войска подавили восстание 1956 года; о Чехословакии, подвергшейся вторжению в 1968 году; а также о других странах и территориях, чьи политические системы и экономика десятилетиями подчинялись советскому центру.

При этом будущая компенсационная система не должна превращаться в произвольное предъявление всем государствам-преемникам бесконечного исторического счёта. Требования должны подтверждаться документами, оцениваться независимыми комиссиями и разделяться по характеру ущерба. Необходимо отличать текущие, уже признанные международными судами обязательства от исторических претензий, для которых ещё потребуется создать правовую процедуру.

Первоочередными должны оставаться Украина, Грузия и другие страны, где российские нарушения продолжаются либо относятся к современному периоду и уже рассматриваются международными институтами. Исторические требования к СССР должны составить отдельный контур — комиссию по советским оккупациям, конфискациям, депортациям и военным интервенциям. Она должна установить круг пострадавших государств, проверить доказательства, определить виды компенсаций и решить, какая часть обязательств должна быть возложена на Россию или на её основного политического и имущественного преемника.

Если Россия распадётся, исчезновение Российской Федерации не должно уничтожить её долги. Государства-преемники не могут получить территорию, инфраструктуру, природные ресурсы, иностранные активы и доли в государственных корпорациях, одновременно отказавшись от обязательств прежнего государства. Распределение ответственности должно учитывать объём унаследованного имущества, население, экономический потенциал, участие региональных властей в агрессии и то, какое новое государство сохранит московские институты, основную часть армии и международное представительство.

Наибольшая доля текущего российского долга должна перейти государству, которое станет главным продолжателем Российской Федерации. Если оно сохранит Москву в качестве столицы, основную часть федеральных органов, внешние активы, сырьевые корпорации и место России в международных организациях, именно оно не сможет объявить себя непричастным к обязательствам прежнего режима.

Другие государства-преемники также должны участвовать в расчётах в той мере, в какой они получают часть российского государственного наследства. Но их ответственность не обязательно должна быть одинаковой. Территория, которая освободилась от Москвы, не контролировала внешнюю политику и не получает существенной части федеральных активов, не может автоматически отвечать в том же объёме, что и основной московский преемник.

Следовательно, речь идёт не о коллективном наказании населения бывшей России. Речь идёт о принципе, по которому государственные активы и государственные обязательства не могут быть разделены друг от друга. Получение имущества создаёт соответствующую долю ответственности.

Именно этого нет в программе Мельниченко. Он подробно рассуждает о том, как защитить будущую Россию от Китая, распада, унижения и международной изоляции, но почти не говорит о том, как Россия будет возмещать ущерб другим странам. В его конструкции мир должен помочь создать более предсказуемую Москву, признать её суверенитет, сохранить её промышленность и обеспечить ей место в международной системе.

Такая последовательность неприемлема.

Сначала должны быть прекращены агрессия и оккупация, возвращены захваченные территории, признаны долги и созданы механизмы выплат. Только после этого можно обсуждать постепенное возвращение российского государства или его преемников к полноценным экономическим и политическим отношениям.

Россия не может просто закончить войну и объявить, что теперь необходимо думать о её будущем. Её будущее неотделимо от будущего стран, которым она причинила ущерб.

Первым и крупнейшим получателем репараций должна стать Украина. Отдельные современные обязательства существуют перед Грузией, а требования могут возникнуть у Молдовы и других пострадавших государств. Затем должна быть открыта процедура оценки советского наследства — оккупации стран Балтии, нападения на Финляндию, насилия и конфискаций в Польше, подавления Венгрии и Чехословакии и других действий советской системы.

Россия десятилетиями пользовалась статусом, имуществом и военной мощью СССР. Она не может унаследовать только права и отказаться от обсуждения долгов.

Послевоенная Россия или её государства-преемники должны войти в международную систему не как сторона, которой снова предоставили гарантии и простили прошлое, а как должники, обязанные рассчитаться с жертвами российской и советской агрессии.

 

Что произойдёт с российскими долгами после распада

Если Российская Федерация прекратит существование в нынешней форме, это не должно означать исчезновение её международных обязательств. Распад государства меняет политическую карту, но сам по себе не аннулирует причинённый этим государством ущерб, судебные решения, требования пострадавших и обязанность выплачивать компенсации. Иначе дезинтеграция могла бы превратиться в способ сохранить имущество государства-агрессора, одновременно избавившись от его долгов.

Проблема заключается в том, что после распада не обязательно появится один очевидный правопреемник, которому автоматически перейдут все активы и обязательства Российской Федерации. Могут возникнуть несколько государств, отличающихся по территории, населению, экономическому потенциалу, объёму унаследованной собственности и степени участия в прежней системе. Одни могут сохранить федеральные органы, основную часть армии, дипломатические представительства и государственные корпорации. Другие будут созданы регионами, которые десятилетиями находились в финансовой и политической зависимости от Москвы и не контролировали российскую внешнюю политику.

Поэтому распределять ответственность между всеми новыми государствами в одинаковой пропорции было бы неправильно. Однако столь же неправильно позволить каждому из них объявить, что войну, оккупации и другие нарушения совершало исчезнувшее государство, а значит, отвечать больше некому. При таком подходе российская государственная собственность получила бы новых владельцев, тогда как обязательства перед пострадавшими странами и гражданами остались бы без должника.

Разделу должны подлежать не только территория и полномочия, но и всё государственное наследство. В него входят золотовалютные резервы, зарубежная недвижимость, доли в государственных компаниях, нефтегазовая инфраструктура, транспортные сети, экспортные предприятия, военное имущество, налоговые поступления, международные требования и обязательства по компенсации ущерба. Государство, получающее часть активов Российской Федерации, должно принимать соответствующую часть её долгов.

Это не означает, что размер ответственности можно определить простой арифметикой — например, разделить общий долг пропорционально населению или площади новых стран. Такое решение не учитывало бы реального распределения собственности и власти. Небольшое государство может получить крупные месторождения, экспортную инфраструктуру или значительную долю федеральных активов. Более населённая территория, напротив, может практически не получить имущества, приносившего доход бывшему государству.

Поэтому распределение обязательств должно учитывать несколько факторов: стоимость унаследованных активов, объём природных ресурсов, экономический потенциал, долю населения, контроль над бывшими федеральными институтами, участие региональных властей в войне и то, какое государство станет основным продолжателем Российской Федерации в международных отношениях.

Наибольшая доля ответственности должна перейти государству, которое сохранит политическое и имущественное ядро прежней России. Если новая русская республика с центром в Москве унаследует федеральные органы, основную часть иностранных активов, государственные корпорации, вооружённые силы и дипломатическую сеть, именно она должна принять основную часть современных российских обязательств. Она не сможет одновременно претендовать на международный статус России и объявлять, что не отвечает за действия российского государства.

В международной практике особенно опасна возможность выборочного правопреемства, когда новое государство принимает только выгодные элементы наследства. Оно может стремиться сохранить место в международных организациях, право на дипломатическую собственность, контроль над экспортными предприятиями и доступ к замороженным активам, но отказаться от судебных решений и компенсационных требований. Подобный подход должен быть исключён заранее: права и обязательства государства не могут рассматриваться отдельно друг от друга.

Положение регионов, которые освободятся от контроля Москвы, должно оцениваться иначе. Если территория не участвовала в формировании внешней политики, не контролировала армию и не получит значительной части федеральной собственности, возлагать на неё такую же ответственность, как на основного московского преемника, было бы несправедливо. Тем более это относится к народам и регионам, сопротивлявшимся войне или подвергавшимся внутреннему колониальному использованию.

Однако освобождение от Москвы также не должно становиться способом скрыть активы бывшей Российской Федерации. Если новое государство получает месторождения, транспортные объекты, предприятия или другую государственную собственность, их стоимость должна учитываться при определении его участия в компенсационной системе. Ответственность в таком случае возникает не потому, что жители региона лично принимали решения о войне, а потому, что государство получает часть имущественного наследства прежней системы.

Для распределения долгов потребуется международное соглашение о правопреемстве, а не серия односторонних заявлений новых правительств. В этом процессе должны участвовать государства-преемники, пострадавшие страны, международные финансовые институты и компенсационные органы. Отдельная комиссия должна установить полный перечень российских активов и обязательств, определить основного правопреемника и рассчитать доли остальных государств.

Такое соглашение должно охватывать не только репарации Украине. В нём необходимо учитывать обязательства перед Грузией, Молдовой, отдельными гражданами и компаниями, а также другие требования, признанные международными судами или будущими компенсационными комиссиями. Исторические требования, связанные с действиями СССР, должны рассматриваться в отдельном правовом контуре, поскольку их основания, доказательства и порядок расчёта отличаются от обязательств, возникших в результате современной российской агрессии.

Участие в компенсационной системе должно стать одним из условий международного признания государств-преемников. Новая страна не должна получать доступ к европейским рынкам, международному финансированию, защите инвестиций и размороженным российским активам, пока она не признает установленную для неё долю обязательств. Это необходимо не для наказания населения, а для предотвращения ситуации, при которой российская собственность будет быстро переоформлена на новые государства и частные структуры, после чего взыскание компенсаций станет практически невозможным.

Прежние российские владельцы также не должны использовать распад для отделения собственности от обязательств. Если крупная компания была связана с государством, получала преимущества от доступа к ресурсам, инфраструктуре или политическим решениям, её активы могут стать частью механизма выплат. Особенно это относится к государственной собственности, компаниям, участвовавшим в финансировании войны, и имуществу лиц, тесно связанных с российской властью.

При этом компенсационная система должна отличать государственную ответственность от коллективной вины населения. Обычный человек не должен лишаться жилья или личного имущества только потому, что жил на территории Российской Федерации. Основными источниками выплат должны быть государственные активы, доходы от природных ресурсов, прибыль государственных предприятий, собственность ответственных лиц и часть будущих экспортных поступлений.

Распад России должен означать раздел не только имперской территории, но и имперского имущества. А раздел имущества неизбежно должен сопровождаться распределением долгов. Исчезновение прежнего названия государства не может уничтожить требования людей и стран, пострадавших от его действий.

Почему российская ответственность не ограничивается восстановлением зданий

Определение размера российского долга нельзя сводить к стоимости разрушенных домов, дорог, электростанций и предприятий. Физический ущерб легче всего увидеть и оценить, но он составляет только один уровень последствий войны. Если ограничить компенсацию стоимостью нового строительства, значительная часть реальных потерь Украины и её населения останется неоплаченной.

Когда уничтожен жилой дом, ущерб не исчерпывается расходами на возведение нового здания. Люди теряют мебель, документы, личные вещи, оборудование, накопления и привычную среду. Они вынуждены искать временное жильё, менять работу, перевозить детей и начинать жизнь в другом городе или государстве. Даже если через несколько лет дом будет восстановлен, утраченные годы, нарушенные социальные связи и пережитая опасность никуда не исчезнут.

Уничтожение предприятия также нельзя оценивать только по стоимости его помещений и оборудования. Остановка производства означает потерю контрактов, клиентов, экспортных рынков, налоговых поступлений и профессиональных коллективов. Работники теряют доходы и квалификацию, поставщики — заказы, местные бюджеты — поступления, а государство — часть экономического потенциала. Предприятие можно построить заново, но вернуть прежнее положение на рынке значительно сложнее.

Отдельной категорией являются человеческие потери. В случае гибели человека компенсация не может вернуть его семье прежнюю жизнь, однако государство-агрессор всё равно обязано отвечать за потерянный доход, содержание детей, расходы семьи и причинённый моральный ущерб. При тяжёлых ранениях необходимо учитывать не только стоимость первоначального лечения, но и многолетнюю реабилитацию, протезирование, лекарства, уход, потерю трудоспособности и переустройство жилья.

Последствия войны изменяют жизнь не только непосредственно пострадавшего, но и его семьи. Родственники могут быть вынуждены оставить работу, чтобы обеспечить уход. Дети растут в условиях утраты одного из родителей или тяжёлой инвалидности члена семьи. Эти последствия продолжаются десятилетиями и должны входить в общую оценку ущерба.

Массовая вынужденная миграция также создаёт потери, которые нельзя измерить только расходами на размещение беженцев. Украина теряет работников, специалистов, предпринимателей, студентов и будущих налогоплательщиков. Часть уехавших людей не вернётся даже после окончания войны, потому что создаст семьи и экономические связи в других странах. Это означает долгосрочное сокращение населения, внутреннего спроса и возможностей экономического развития.

Страны, принявшие украинских беженцев, также несут дополнительные расходы. Они финансируют жильё, образование, медицинское обслуживание, социальную поддержку и интеграционные программы. Эти затраты возникли не в результате добровольной миграции, а как прямое последствие российской агрессии. Поэтому вопрос компенсации не должен ограничиваться отношениями между Россией и Украиной: признанные расходы других государств также могут стать частью международных требований.

Разминирование представляет собой отдельное многолетнее обязательство. Заминированная территория остаётся опасной после прекращения боевых действий. Землю нельзя использовать для сельского хозяйства, строительства и промышленности, а люди продолжают погибать и получать ранения. Необходимо учитывать стоимость обнаружения и уничтожения боеприпасов, потерю доходов от неиспользуемой земли и последующую медицинскую помощь пострадавшим.

Экологический ущерб также нельзя свести к ремонту отдельных объектов. Загрязнение почвы и воды, уничтожение лесов, повреждение заповедных территорий, затопление шахт, разрушение промышленных объектов и утечка опасных веществ могут влиять на здоровье и экономику многих поколений. Восстановление природы часто занимает значительно больше времени, чем восстановление инфраструктуры, а часть последствий может оказаться необратимой.

Уничтожение энергетической системы создаёт цепную реакцию потерь. Стоимость электростанции или подстанции является только начальной частью ущерба. Отключения приводят к остановке предприятий, порче оборудования и товаров, сокращению производства, закрытию малого бизнеса и увеличению расходов населения. Больницы, школы и коммунальные службы вынуждены переходить на резервные источники питания, а государство — закупать оборудование и энергию по повышенной цене.

Сходная логика относится к транспортной инфраструктуре. Разрушенный мост влияет не только на стоимость перевозок. Он изменяет маршруты, увеличивает время доставки, повышает цены, ограничивает доступ к рабочим местам и медицинским учреждениям. Потери распределяются по всей экономике и продолжаются до восстановления нормальной работы транспортной сети.

Необходимо учитывать и ущерб культурному наследию. Разрушенные музеи, архивы, библиотеки, храмы и исторические здания не всегда можно восстановить в первоначальном виде. Утрата культурных объектов влияет на национальную память, образование, туризм и идентичность общества. Их стоимость не может определяться только ценой строительных материалов.

Дополнительным элементом российского долга являются будущие расходы Украины на безопасность. Даже после окончания войны страна будет вынуждена содержать более крупные вооружённые силы, укреплять границы, строить защитные сооружения, развивать противовоздушную оборону и поддерживать постоянную готовность к повторной агрессии. Эти расходы возникли вследствие действий России и должны учитываться при определении долгосрочных обязательств.

Именно поэтому сумма физического ущерба и стоимость реконструкции не являются окончательным счётом. Они отражают лишь ту часть потерь, которую можно непосредственно связать с разрушенными объектами. Полная ответственность включает человеческий, экономический, экологический, культурный и демографический ущерб, а также расходы, которые Украина и другие государства будут нести после окончания войны.

Мельниченко рассуждает о том, как сделать будущую Россию безопасной, экономически развитой и привлекательной для жизни. Но российское общество не может первым получить преимущества послевоенного восстановления, пока государство не начало рассчитываться за уничтоженную им жизнь в других странах.

Будущие российские доходы не должны в первую очередь направляться на возвращение прежнего уровня потребления, восстановление военной промышленности или защиту состояния крупного капитала. Существенная их часть должна использоваться для компенсации ущерба, восстановления пострадавших стран и исполнения решений международных органов.

Только после признания и начала выплаты этих долгов можно обсуждать полноценное возвращение России или её государств-преемников в международную экономическую систему. Завершение войны прекращает дальнейшее разрушение, но не отменяет последствий уже совершённого.

 

Почему Европа не должна снова оплачивать сохранение России

В предложении Андрея Мельниченко существует ещё один расчёт, который он не формулирует прямо. Его проект адресован не всей Европе одинаково. Он понимает, что в Польше, странах Балтии, Финляндии, Швеции, Норвегии и других государствах северо-восточной части Европы разговор о «разумной», «обновлённой» и «предсказуемой» России вызовет значительно меньше доверия. Эти страны слишком хорошо знают, как Москва использует периоды слабости, миролюбивую риторику и экономическое сотрудничество для восстановления сил и последующего давления на соседей.

Поэтому основной адресат подобной программы — политические и деловые круги Германии, Франции, Италии и некоторых других стран Западной Европы. Именно им предлагается знакомая сделка: отказаться от идеи распада России, помочь сохранить единый центр, постепенно восстановить торговлю и получить взамен управляемое государство, которое больше не будет действовать настолько грубо и непредсказуемо.

Фактически Мельниченко рассчитывает, что часть западноевропейских элит снова согласится принять удобство за безопасность. Он предлагает им поверить, что проблема заключалась не в российской конструкции, а в неудачном руководстве, чрезмерном влиянии силовиков и отстранении профессионального бизнеса от принятия решений. Если вернуть в систему крупных собственников, технократов и людей, способных считать экономические последствия, Россия якобы станет более рациональной и потому менее опасной.

Такой расчёт выглядит так, будто немецких, французских и итальянских политиков снова считают людьми, которым достаточно предложить дешёвое сырьё, крупный рынок, предсказуемые контракты и обещание стабильности, чтобы они перестали задавать более неприятные вопросы. Кто будет контролировать российскую армию? Почему должен сохраниться ядерный арсенал? Кто выплатит долги Украине, Грузии и другим пострадавшим государствам? Почему регионы должны остаться под властью Москвы? Что помешает новой системе восстановить военную мощь и через несколько лет снова перейти к давлению?

Мельниченко не может не понимать, что Польша, страны Балтии и скандинавские государства зададут именно эти вопросы. Их политическое отношение к России сформировано не теоретическими рассуждениями, а историческим опытом соседства с Российской империей, Советским Союзом и современной Российской Федерацией. Они видели, как Москва заключает соглашения, признаёт границы и обещает невмешательство, а затем объявляет прежние договорённости несправедливыми, временными или навязанными.

Латвия, Литва и Эстония знают, что российские заявления о безопасности могут означать требование ограничить суверенитет соседей. Польша знает, что российские предложения о договорённостях могут сочетаться с разделом территорий и последующим отрицанием ответственности. Финляндия знает, что формальные соглашения не исключают военного нападения, если Москва решит, что изменение границ отвечает её интересам. Швеция и Норвегия понимают, что российская военная политика строится не только на прямом вторжении, но и на постоянном давлении, демонстрации силы, разведывательной активности и использовании стратегической неопределённости.

Эти страны не обязательно будут одинаково оценивать все сценарии будущего России. Но они значительно хуже воспринимают саму идею, что достаточно заменить Путина более разумным руководством и сохранить остальную конструкцию. Для них проблема заключается не только в личности российского президента, а в способности единого московского центра снова сосредоточить ресурсы, восстановить армию и подчинить внутреннюю политику идее великой державы.

В Германии, Франции и Италии исторически сильнее другой подход. Значительная часть их политических и деловых элит привыкла рассматривать Россию как трудного, но неизбежного партнёра. Огромная территория, энергетические ресурсы, ядерное оружие и постоянное место в Совете Безопасности ООН создавали представление, что Россию нельзя изменить, но с ней необходимо договариваться.

Из этого возникала политика, согласно которой экономическая взаимозависимость должна была постепенно сделать российскую власть более предсказуемой. Торговля, инвестиции, энергетические проекты и участие российского капитала в европейской экономике рассматривались как инструменты стабилизации. Предполагалось, что государство, тесно связанное с европейским рынком, не станет разрушать систему, от которой получает доходы.

Этот расчёт не сработал. Российская власть использовала доходы от торговли и экспорта ресурсов не только для повышения уровня жизни, но и для финансирования армии, силового аппарата и внешнеполитического давления. Экономическая связь не изменила форму российской системы. Она предоставила ей дополнительные ресурсы.

Мельниченко предлагает восстановить примерно ту же модель, только с другим составом управляющих. Теперь гарантом рациональности должен стать не сам рынок, а крупный российский капитал. Предполагается, что миллиардеры и руководители корпораций не допустят новой катастрофической войны, потому что она разрушает их собственность, международные связи и возможность пользоваться капиталом.

Но этот аргумент уже опровергнут российской историей последних десятилетий. Крупный капитал не смог остановить войну, не смог защитить собственность от государства и не создал независимого политического института, способного ограничить президента. Российские миллиардеры существовали благодаря системе и внутри неё. Их состояние не стало противовесом власти, потому что право собственности зависело от той же центральной власти.

Теперь Мельниченко предлагает Западной Европе поверить, что после катастрофы крупный капитал внезапно сможет стать ограничителем российского государства. Но для этого отсутствует независимый суд, защищённая политическая конкуренция, реальная федерация и система разделения власти. Предлагается сохранить тот же единый центр, но включить в круг принимающих решения людей, способных лучше понимать экономические последствия.

Это может сделать Россию не менее, а более опасной. Нынешняя путинская система разрушает собственную экономику коррупцией, репрессиями, технологической изоляцией и ошибочными решениями. Более профессионально управляемая Россия сможет быстрее восстанавливать промышленность, экспорт, бюджет и военные возможности. Если при этом она сохранит территорию, природные ресурсы, ядерное оружие и централизованную власть, Европа получит не обезвреженную Россию, а более эффективную версию прежнего государства.

Западноевропейским странам фактически предлагают ещё раз оплатить российское восстановление. Сначала Европа уже десятилетиями покупала российское сырьё и тем самым наполняла бюджет государства, которое позднее использовало накопленные ресурсы для войны. Теперь ей предлагают после окончания войны снова открыть рынки, восстановить инвестиции, снять ограничения и предоставить российской собственности защиту.

Одновременно Европа должна будет финансировать совершенно другие расходы. Ей придётся участвовать в восстановлении Украины, поддерживать украинских беженцев, перевооружать собственные армии, укреплять восточную границу, развивать противовоздушную оборону и десятилетиями сохранять повышенную военную готовность. Страны Европы уже платят и ещё долго будут платить за последствия российской агрессии.

Если при этом Россия сохранит основные государственные активы, доходы от природных ресурсов, ядерный арсенал, промышленную систему и международный статус, получится крайне выгодное для российской элиты распределение расходов. Россия получает возможность восстановить экономику. Российский капитал получает защиту. Москва получает новый международный договор. А Украина и европейские налогоплательщики оплачивают уничтожение, совершённое российским государством.

Именно этого Европа не должна допустить.

Сначала российские активы и будущие доходы должны использоваться для погашения долгов перед пострадавшими государствами. Только после этого можно обсуждать нормализацию торговли и защиту российской собственности. Европейский рынок не должен открываться в обмен на обещание хорошего поведения. Доступ к нему должен быть связан с конкретными обязательствами: выплатой репараций, отказом от ядерного шантажа, сокращением военного потенциала, признанием границ соседних государств и невозможностью восстановления единой имперской вертикали.

Особенно опасно снова противопоставлять «прагматичную» Западную Европу и «эмоциональную» Восточную Европу. На протяжении многих лет предупреждения Польши, стран Балтии и северных государств нередко воспринимались как результат исторической травмы, национального страха или чрезмерной подозрительности. При этом политика Германии, Франции и Италии представлялась более зрелой и рациональной, потому что основывалась на диалоге, торговле и сохранении каналов сотрудничества.

Но именно страны, находящиеся ближе к России, точнее оценивали характер её системы. Их предупреждения основывались не на иррациональной неприязни, а на понимании механизма российской политики. Москва воспринимает уступки не как основание для взаимного ограничения, а как свидетельство слабости другой стороны. Экономическую зависимость она использует как инструмент давления. Мирные соглашения соблюдает до тех пор, пока их нарушение не кажется выгодным. Внутреннюю централизацию объясняет внешней угрозой, а внешнюю экспансию — необходимостью собственной безопасности.

Мельниченко, вероятно, понимает, что убедить польские, балтийские и северные элиты в безопасности сохранённой России будет намного сложнее. Поэтому его послание рассчитано прежде всего на те страны, где по-прежнему существует желание вернуться к нормальности: снова торговать, уменьшить военные расходы, восстановить предсказуемые энергетические связи и перестать жить в условиях постоянного кризиса.

Именно это желание он превращает в политический ресурс.

Западной Европе предлагают привлекательную иллюзию: Россия может остаться большой, единой, ядерной и суверенной, но перестать быть угрозой, если управлять ею будут более рациональные люди. При этом разоружение, раздел имперской территории, пересмотр собственности и триллионные компенсационные обязательства представляются источниками хаоса, которых разумнее избежать.

Но хаос уже создан не распадом России, а её сохранением. Война, массовая миграция, разрушение Украины, рост европейских военных расходов, энергетический кризис и угроза ядерной эскалации стали последствиями существования единого российского государства, а не его исчезновения.

Поэтому Европа не должна снова выбирать удобство вместо безопасности. Она не должна соглашаться на сохранение России только потому, что процесс её демонтажа будет сложным, дорогим и опасным. Сохранение империи также имеет цену, и Европа уже начала её оплачивать.

Мельниченко фактически предлагает западноевропейским государствам ещё раз поверить российской элите и ещё раз профинансировать её восстановление. Он исходит из того, что немецкие, французские и итальянские политики предпочтут предсказуемую сделку сложному пересмотру всей российской конструкции.

Но Польша, страны Балтии и северные государства уже знают цену такой предсказуемости. Они понимают, что Россия использует периоды мира для восстановления сил, а экономическое сотрудничество — для укрепления государства, которое затем снова требует признания своих особых прав на соседние территории.

Европейская политика должна строиться не на надежде, что следующая Россия окажется разумнее. Она должна строиться на невозможности следующей России повторить прежний путь.

Это означает, что Россия не может сохранить все преимущества великой державы, оставив Европе расходы, созданные её агрессией. Она не должна сохранить ядерный арсенал, основные государственные активы, экспортные доходы и контроль над регионами только потому, что западноевропейским правительствам удобнее иметь дело с одним центром.

Европа уже один раз заплатила за ошибочное представление, что российскую империю можно сделать безопасной торговлей и диалогом.Второй раз она не должна оплачивать её сохранение.

 

Главный вопрос заключается не в том, как сохранить Россию

После всех рассуждений Мельниченко остаётся один принципиальный вопрос: почему будущее людей, живущих на территории нынешней Российской Федерации, вообще должно рассматриваться исключительно как будущее России?

В такой постановке уже содержится готовый ответ. Государство должно сохраниться, а всё остальное — политическая система, распределение собственности, права регионов и положение человека — разрешается изменить только внутри заранее установленных границ. Даже обсуждение другого устройства начинается не с интересов людей, а со страха перед исчезновением государства.

Но государство не обладает самостоятельным правом на вечное существование. Оно оправдано только до тех пор, пока создаёт безопасность, защищает свободу и зависит от выбора общества. Если же оно систематически подчиняет регионы, уничтожает политическую конкуренцию, ведёт захватнические войны и превращает население в ресурс для сохранения собственной силы, его территориальная целостность перестаёт быть безусловной ценностью.

Именно это Мельниченко обходит. Он обсуждает качество будущего российского управления, но не право людей отказаться от самой российской конструкции. Он допускает изменение режима, отношений между государством и бизнесом, внешней политики и экономической модели, однако сохранение единого центра остаётся условием, которое не подлежит обсуждению.

Поэтому его проект нельзя считать проектом будущего для людей. Это проект будущего для государства и для элиты, заинтересованной в его продолжении. Людям в нём предлагаются лучшие условия, более предсказуемые правила и менее разрушительная власть, но не предоставляется главное — право самостоятельно определить, в каком государстве они будут жить и кому должна принадлежать политическая власть.

Настоящее послевоенное устройство должно исходить из противоположного принципа. Не территории и государственные символы определяют судьбу человека, а люди определяют границы, институты и форму государства. Там, где общества решат создать самостоятельные страны, это решение должно быть признано. Там, где несколько государств добровольно захотят сохранить общий рынок, транспортную систему или политический союз, такое объединение сможет существовать на договорной основе, а не под властью Москвы.

Поэтому международному сообществу не следует заранее решать, что Россия обязательно должна сохраниться. Его задача заключается в другом: не допустить войн между новыми государствами, обеспечить контроль над опасными вооружениями, защитить гражданское население, установить порядок правопреемства и не позволить исчезнуть обязательствам прежнего государства.

Мельниченко предлагает начать с сохранения России, а затем искать для неё более разумную форму. Но правильная последовательность обратная. Сначала необходимо обеспечить свободу людей, безопасность соседних государств, выплату долгов и невозможность повторения агрессии. И только после этого общества, находящиеся на территории нынешней России, смогут самостоятельно решить, какие государства и союзы им необходимы.

Будущее не обязано называться Россией. Оно обязано быть свободным.

 

Iv.Spolan
Автор модели «Базовый закон политэкономии»